«Их детство украла война….» (часть II)

Эти шаги уж очень казались долгими, и для тех, кто шёл, и для тех, кто ждал. Алексей с Ваней уже у крыльца, те двое затаившись ждут: зова, криков, выстрелов.
В доме старосты проживали, кроме Мосоловых, ещё две семьи, выгнанные немцами из своих домов. Женщин был полон дом, и лишне рассказывать, как приняли пареньков. Те же на ногах не держались — их втащили в избу из сеней, раздели. Суетня. Каждая женщина, от избытка доброты не знала как и выразить своё соучастие, сострадание. Ребята ну просто лишились возможности двигаться от подобного проявления заботы, ласки. Они даже пропустили мимо слуха, когда одна из женщин тихо вскрикнула: «Ох, милые, в рубашке вы родились, вчера у крыльца патруль ночью стоял. Сегодня что-то нет».
Их потащили к столу, усадили, Алексей помнит, как при виде чашки с супом, нарезанного хлеба на столе его начала колотить дрожь. Они набросились на еду. Как долго продолжалось бы это «пиршество», и что из этого впоследствии вышло бы? Появившийся в избе староста положил блаженству конец. Узнав, что происходит, он строго отчитал женщин, в первую очередь свою жену:
— Вот бабы глупые! Вы что одурели? Они же помрут — он решительно шагнул к столу. — Ребята, хватит, хватит! Через часок — полтора ещё покормим. Хватит. Идите. Ложитесь.
Оставшиеся в лесу терпеливо ждали. Не торопитесь обвинить Алексея с Ваней в эгоизме: они, при первой возможности что-то сказать, заявили, что не одни — их сигнала ждут ещё двое. И вот, пока ребят раздевали, усаживали кормить, кто-то двое из женщин оделись и вышли на улицу. Не зная, как сообщить ожидавшим, они ничего лучше не придумав, пошли по следам ребячьим к леску. Найдя место привала, они долго топтались на месте, решились даже тихонько покликать — ничего не дало результата. Женщины вернулись ни с чем, так и положили. А с беднягами злую шутку сыграл довольно нелепый случай. В соседнем доме две женщины вышли на улицу, набрать дров. Чего-то испугавшись, — время, не забывайте, было такое, что тени своей боялись, — бросились с криком в избу. Крик их, в свою очередь напугал двух немцев, возившихся с мотоциклом возле третьего — четвёртого дома, те злобно заорали на женщин. Двое в лесу истолковали крики эти по-своему, бросились обратно. Еле живые, почти к рассвету добрались они до землянки.
А в Селенках утро застало старосту — дядю Федю — в заботах: как объяснить немецкому коменданту появление в деревне двоих парней? Не покажется ли немцам ситуация несколько странной: в десятке — полтора километрах они ведут разрознённые бои с отрезанными от основных сил русскими, и вот как раз в это время в деревню приходят тайком, бродившие где-то, русские. Нужно было врать, как можно хитрее, складнее. Утром он заявил коменданту, что домой возвратились парни, которые летом угоняли колхозный скот в тыл. Он заодно добавил, что двое где-то задержались. Мосолов рисковал: если немцам придёт в голову проверить, то они узнают, что гонявшие скот люди уже вернулись. Но другого варианта не было. В этот же вечер, вернее в ночь, пришли двое остальных.
Трое из пришедших могли идти по домам, Алексей не мог. Его родные (мать, две тётки, два младших брата, две сестры, ещё два брата воевали на фронте) жили у чужих, и там страшная была теснота. К тому же в том краю, где жили Пантелеевы, стояли злые немцы, и не в планах дяди Феди было лишний раз привлекать их внимание. И ещё у Алексея была причина, о которой он никому не говорил: он боялся Бориса. Отступим немного назад и расскажем эпизод, к которому причастен он — Алексей и, в общих чертах, Борис. Борис — это приблудный, если уместно такое выражение, парень. Один из многих, которые в те мрачные времена пристали к деревне, приживались в чьём либо доме, где не было ни одной мужицкой души в домашнем хозяйстве, и так коротали унылые дни и ночи оккупации. Борис был то ли бывший солдат, когда-то бросивший от страха винтовку, то ли какой бродяга, по неясным причинам избежавший мобилизации, толи бывший «зек», очутившийся на свободе. Был он чудаковатый, как говорится — пыльным мешком из-за угла стукнутый. Беззлобный был. Но вот по своей чудаковатости, беззлобности он и перед немцами беззлобничал — прислуживал им. И опять же прислуживал, вроде как с чудинкой. Казалось, призови его, скажи, что бы бросил у немцев батрачить — сейчас же бросит. Но это лишь вольное предположение, а так, на деле: чужая душа — потёмки. И ещё: в соседней деревне — Колчужино — стоял на постое (на квартире или как там) немец, обер-ефрейтор. Один стоял. В то время немцев вокруг по деревням близко не было. Обер-ефрейтор этот являл собой будто квартирьера танкистов, приехал готовить квартиры. Кто-то говорил, что он из полевой жандармерии. Когда до Селенок дошли слухи, что наши сделали прорыв и уже освободили Лёвкино, Федотково, Ивановское — весь тот край, немца этого решили взять и доставить туда, к нашим. Алексей — у него, тогда уже, был наган с полсотней патронов — с другим взрослым парнем — окруженцем, этого квартирьера взяли без шума и повели. Всё это делалось, не создавая особого зрелища, однако, и не очень таясь. Так или иначе Борис всё это видел и мог намотать на ум. Иногда бывает так: что умный не возьмёт в голову — дурак обязательно запомнит. Сейчас достаточно ему увидеть Алексея, ассоциации могут увести его сознание к тому эпизоду. И вот тогда, ради мелкой услуги, с чудинкой, всё это передать немцам. В общем, основания бояться у Алексея были.
На другой день, опять же при дяде Феде, Алексея показали немецкому фельдшеру. Тот долго щупал ногу парня, что-то бубнил под нос себе. Затем сказал «не добре», исчерпав, видимо, весь свой запас знаний русского языка, и объяснил, что «юнге» необходимо показать срочно хирургу, так как дело его «шайзе». В селе Кикино в то время, в помещении больницы существовал своего рода госпиталь: наши врачи из пленных, не выбившихся из окружения оказывали помощь населению, пленным и прочим подобным страждущим. Алексею удалось туда добраться, и тамошний хирург сделал ему ампутацию пальцев на ступне, предотвратив гангрену. Выписывая его, он сказал — «крепкий организм у тебя, малый. Хорошая кровь. Не каждый так долго тянул бы с гангреной».

Казалось бы всё для Алексея складывалось относительно благополучно: ногу спасли, опасности от немцев удалось избежать, а дальше — посмотрим. Однако судьба не забывала парня. Что-то до немцев дошло, может узнали, что он скот никакой не гонял, может узнали ещё что. Было предположение, что выдали его деревенские, однако это лишь предположение. Короче — Алексея взяли, взяли и того паренька — Ваню, с которым они из Ляда пришли. Продержав двое суток под охраной, их на третье утро повели из деревни. Родные, товарищи, подруги в слезах смотрели им в след, прощались: раз повели за деревню, то… Что такое идти с оперированной ногой, описывать бесполезно — это нужно испытать на собственной шкуре. Алексей терпел боль, зная, что осталось немного. Но судьба вела парня дальше — их не хлопнули за деревней: усадили на повозку, повезли в Тёмкино. Там немного переждав, их повели в Булгаково, где они с Ваней жили четверо суток. Ночь держали их в избе, днём выгоняли на работу. После перехода Тёмкино — Булгаково боли мучили Алексея, но он нутром понимал — нужно терпеть: свалишься — пристрелят.
Однажды к ним привели босого, в одной гимнастёрке, избитого молодого парня. Втолкнули в избу, закрыли. Эту ночь они провели втроём. Парень был не очень разговорчив. Может ему досталось так, что было трудно говорить. Он лишь сказал, что его видимо расстреляют, что скоро придут наши. Похоже, он знал немецкий язык — так он внимательно, тайком ловил разговор немцев. Назавтра рано утром его увели и ребята слышали выстрелы, видели возвращавшихся конвоиров. Кто был этот парень, ставший за одну ночь для Алексея с Ваней чуть ли не родным, так и осталось загадкой. Скорее всего разведчик, нарвавшийся на засаду в ходе задания.
Расстреливали тогда много, часто. То и дело видели ребята, как кого-то повели и… звучал выстрел — два. Обратно немцы шли «порожняком». однажды их разбудили, рано ещё — чуть стало светать. Велели выходить. Тоской схватило грудь — расстрел. Что бы испытать, спросили, можно ли брать сумки. Получив утвердительный ответ, окрепли надеждой: раз вещи забирать разрешили — не на расстрел. Их повели обратно в Тёмкино. Оттуда, на железнодорожной платформе отправили в сторону Вязьмы. Дорога была в очень плохом состоянии, и поезд шёл очень тихо. Было уже тепло, солнышко грело ласково и щедро. Алексей, ну прямо с какой-то упоительной истомой ощущал, как каждую клеточку исхудавшего тела его целительно поят жаркие лучи. Ребята догадывались, что везут их в Вязьму, конечно в лагерь, но думать об этом не хотелось — так было сейчас тепло и спокойно. И ещё Алексей с удовлетворением отметил, что нога почти зажила, не сильно беспокоит — молодой организм делал своё дело.
Возле станции Засецкое поезд совсем еле полз и это сыграло большую роль в дальнейшей судьбе ребят. Алексей с Ваней рассмотрели, среди согнанного населения на ремонтные путевые работы, знакомых парней из Колчужина. Они крикнули им, что их везут, видимо, в Вязьму в лагерь, что надо передать их родным. Дальнейший обмен информацией пресечён был конвоирами обеих сторон, да и поезд уже прошёл далековато, что бы было что-то слышно. Передача весточки в деревню была только для них настолько неожиданной, что почти всю дорогу до Вязьмы они то и дело возвращались к этому, каждый на свой лад истолковывая возможности дальнейших событий. Они теперь были полностью во власти надежд. единственное их огорчало, нагоняло тревогу: не повезут ли их дальше Вязьмы.
В Вязьме их принял в свои объятия концлагерь. В лагере Алексей встретил ещё одного из Селенок — Степанова Алексея.
Всё-таки колчужинский паренёк сумел передать весточку в Селенки родным Алексея и Вани. Тогда было время, когда немецкое командование разрешило отпускать из Вяземского лагеря молодых заключённых, если за ними приходит кто из родных. Всё это сейчас легко представляется, но тогда! Как пешком добираться до Вязьмы, минуя немецкие гарнизоны, встречные колонны, отдельные машины, когда всё может произойти: тебя могут, не моргнув глазом прихлопнуть, в лучшем случае забрать для выяснения. Но матери, сёстры — поклон им до земли глубокий! — делали всё и добирались. Добрались и до наших ребят, пришли и за ними. Первого увели Алексея — сестра пришла за ним.
Не в состоянии согнать с лица улыбки, он обнимал сестру, которая плача от жалости, и от радости прижимала к себе своего младшего брата. А когда она вынула из-за пазухи маленький узелочек, развернув, подала ему в руку, ещё не совсем остывшую лепёшку, от которой запахло домом, Алексей не держался и слёзы потекли неудержимо по исхудавшим щекам.
Из Вязьмы они вышли за полдень; шли по железной дороге. Радость подхлёстывала парня, но ноги плохо слушались. Ещё недалеко от города они свернули в ближайшую деревню, попросились на ночлег. Приютила их женщина, накормила, чем могла. На рассвете они двинулись далее, опять по «железке». Чуть спустя их догнала дрезина. Немцы, проверив «аусвайс», посадили их…подвезти. Так они доехали до Исаково, а там свернули уже на просёлок: хотя место так же незнакомое, однако дорогу выбирать проще, к тому же и Маруся (сестра Алексея) кое-что запомнила. Дойдя до Верхнего Болванова, брат с сестрой зашли к знакомым, где их сытно накормили; чуть отдохнув, они пошли дальше.
Продолжение следует…

По материалам одноименного
сочинения Дарьи Сидоренко