«Их детство украла война….» (часть I)

Выросли поколения, не знавшие войны. Но память о тех днях хранится в сердцах людей, переживших эту войну, в записях на страницах дневников, альбомов, писем того времени.

Однажды, в семейном архиве отца бывшей ученицы Селенской школы Дарьи Сидоренко, попались записи, сделанные местным жителем Анатолием Соколовым, о её прадедушке Пантелееве Алексее Ивановиче.
Пантелеев Алексей Иванович родился в 1924 году в деревне Селенки Тёмкинского района Смоленской области.
Совсем юным пареньком он поехал в Износки (в то время наша область именовалась Западной, в её границы входила часть Калужской области) учиться на тракториста. И весеннюю посевную он уже за рулём трактора. Простор полей, солнце (трактора тех времён не имели кабины), сознание того, что у тебя в руках машина! Романтика! Однако шёл 1941 год. Первый день войны застал Алексея на поднятии паров. По стране, в смрадном, грохочущем дыму, в искорёженном, облитом человеческой кровью металле катилось лето сорок первого. Есть ли смысл угадывать, что думал в свои 17 лет Алексей, может, мечтал о фронте – а кто из мальчишек, юношей той поры не мечтал, не упивался сведениями о фронтовом героизме, кто не представлял себя с винтовкой в руках, даже с автоматом!

Суровая, реальная действительность для Алексея была ещё далека – шёл только июль. Далее август, сентябрь, октябрь и … таинственной, жутко — мрачной придавленностью пришла оккупация. Фашисты! Враги! Конец юношеству, конец играм, мальчишеским стычкам. Фронт уходил туда, к Москве, а они оставались здесь, придавленные ощущением безысходности. Единственное светлое случалось: весточка оттуда, из-за фронта – то пленный боец сумеет шепнуть украдкой от конвоира кому-то из женщин, пацанов: «Ждите», то пройдут автомашины, битком набитые раненными немцами, то наши самолеты, один -два, пролетят высоко в небе. Только в ту осень их, наших самолётов, мало видели – видели косяки идущих к востоку «юнкерсов», «хейнкелей», да носящихся парами, низко над землёй «мессершмитов». И от этого становилось грустно и обидно.
И ещё было светлое: винтовка. Да -да, настоящая наша трёхлинейка. В ту чёрную осень сорок первого много их можно было найти по перелескам, оврагам. Патронов же было более, чем надо: в трёх километрах, в Ржавцах находились остатки спешно эвакуированного аэродрома, на котором летом базировались наши «Пе – 2». Там было много боеприпасов. По всей деревне почти у каждого мальчишки была винтовка. Тайком от старших винтовки свои лелеяли, чистили. Берегли с тайной, заложенной в глубинах ещё по истине детских душ надеждой: наши погонят немцев, вот тогда! Трогательная наивность! А пока нетерпелось: когда вокруг немцев не было — ходили в лес, стреляли.
Время шло, приходили вести: хорошие приходили, приходили и плохие. Тянулась мрачная, голодная, безрадостная оккупация. Словно глоток чистого воздуха, словно искорка тепла радовала душу изредка принесенная ветром, то ли доброй, смелой рукой листовка «Вести от Советской родины». Эти листовки печатались регулярно, периодически, как и газеты. Имели номер, дату выпуска. Лист размером около 25х18 см лаконичным стилем, убористым шрифтом приносил довольно много информации, не говоря уже о морально-психологическом эффекте.
Март 1942 года. Атмосфера насыщается слухами, чудом залетевшими новостями. Молодёжь Селенок начинает будоражить. Как раз в округе немцев нет. Извлекаются из тайников винтовки, лыжи. В деревне находятся несколько вылеченных от ран, не сумевших прорваться к своим из окружения в октябре, бойцов. Они под видом вечеринок собирают молодежь, составляют планы дальнейшего.
Между тем тактическая ситуация в том районе складывается не лучшим образом – наступают тяжёлые бои, в условиях отрезанности от основных сил. Безграмотных в боевом деле, кое-как одетых деревенских мальчишек командир части отправляет по домам, оставив себе лишь окруженцев.
Уйти домой становилось не так-то просто. Нужно было сначала выкарабкаться из той отчаянной обстановки, что создавалась в районе дислокации наших войск. В результате чего группу селенских ребят не раз расчленяло, и в конце концов Алексей оказался в числе четырёх парней, где они с другим пареньком были самыми младшими. Они поняли, что вырвались из кошмара, когда очутились за околицей Скотинина: сзади злобными очередями неиствовали пулемёты, со звенящим треском рвались мины, и небо в той стороне сплошь пронизано было пышным, чарующим полётом ракет, суматошной пляской пулемётных трасс.
Переведя дух, Алексей содрогнулся невольно: до него только теперь дошло, что он был там, где впервые увидел воочию бой, огонь, смерть, там он вплотную ощутил страх. И ещё Алексей только вот сейчас почувствовал, как забеспокоила нога: нудно, тягуче и беспрерывно. Валенок правой ноги был дырявый, и уже дня три, как он обморозил пальцы на этой ноге. Сперва, когда первые острые боли прошли, он ничего не ощущал такого, что мешало двигаться, ходить. Теперь же казалось, что нога увеличилась в размерах, раздулась, хотя он понимал: сапоги одинаковы и одинаково шевелились в них обе ноги; правая, правда, с трудом подчинялась команде.
Они остались живы. Предстояла трудность иного характера. Перед ними, по пути домой, находились несколько деревень, бывших свободными от немцев, когда они шли сюда. Теперь же там стояли, по всей вероятности, немцы. Опасения подтвердились под Лёвкином: чуть они не нарвались на сторожевой пост. В Тимохине так же оказались немцы. Так же и в Староселье. Всюду им приходилось, изматывая последние силы, совершать большие обходы, местами ползком, волоча за собой лыжи. Вот хотя бы один из моментов, запомнившихся Алексею. Отсидевши день на затворках Староселья, они в ночь двинулись на Федюково, забирая южнее, к урочищу Шелковки, в расчёте проскочить овраг с ручьём подалее от околицы, где обязательно должен стоять пост. Уже выбрались по другую сторону оврага, взяли направление на Мосеево. И вот тут, толи немцы что услышали, толи для страховки: сзади лопнуло и вмиг всё залило ослепительным светом. Они бухнулись в снег, стараясь зарыться в нём, исчезнуть. Сразу же за ракетой остервенело захохотал пулемёт. Холодея от страха, они всё же краем глаза заметили, как пулемёт бьёт правее: огненные трассы бесновались по густому ольшанику. Скоро пулемёт смолк, ракет так же больше не было. Пролежав ещё немного, они поползли, опасаясь вставать на лыжи. Встали только метров через триста — четыреста; пошли, забирая правее, желая оставить Мосеево по левую руку. На большак Вязьма — Тёмкино вышли где-то недалеко от Овсяников, возле Гурьевского моста. Они оторопело переглянулись: такого крюка им ещё не приходилось совершать! Когда досада промашки прошла, перевалив большак, определились: надо было, оставив Ржавцы правее, брать направление на…нет, не на Селенки — там их встретят немцы: они сейчас везде, надо идти на Лядо. В этом лесу у них на примете была землянка, вырытая ими же, ещё осенью. Лядо, а там будет видно.
Уже на рассвете, без дальнейших приключений, они дошли до Ляда и свалились в затхлую пустоту подземного укрытия, сразу же провалившись в полуобморочный сон.
Два дня, что они провели в своём убежище, нога Алексея уже не очень беспокоила. Однажды, стянув валенок, он увидел, как ногти на пальцах отваливаются — он их безболезненно и отбросил. Мясо на пальцах слезло с костей. Запах был неприятный. Но боли не было. Юношу это не пугало, хотя, будь он поопытнее, понял бы, насколько плохо такое не ощущение боли.
Мы ни разу не упомянули ещё об одном: кроме чувства опасности, досадном понятии беспомощности, за ними уже который день шёл по пятам голод. Четыре дня назад, ещё под Лёвкином, отправили в рот по последней щепотке каши — концентрата. У них была коробка спичек — курили мох, сухие листья: что бы убить голод, они подрывали, не понимая того, в себе последние ресурсы. Днём выходили на опушку, наблюдали. Видны были, далеко, в туманной изморози, Селенки. Ближе, правее — Колчужино. В нескольких шагах — дорога Засецкая — льнозавод. По ней днём проходили повозки, отдельные машины, пешие немцы с полной выправкой, в пилотках, с касками у пояса. Однажды Алексею подумалось: будь у них сейчас оружие — они не в состоянии были бы совершить налёт на немцев. Казалось, винтовку он сейчас в руках не удержал бы. Если учесть, что всех четверых шатало от малейшего неверного движения, дуновения ветерка, то что уж было говорить про Алексея. Кроме всего, организм юноши нёс тяжесть начинавшейся гангрены и внезапно появившейся, изматывающей его бессонницы, причину которой ему было не объяснить: это давала знать опять же начинавшаяся гангрена.
В ночь они решили идти в Селенки. Алексей отказался. Почему? Слабее, чем он был вчера, он себя еще не ощущал. Страха, большего того, что всю дорогу плёлся за ними, он не испытывал. Но вот что-то удерживало его сегодня здесь, в Лядах, в землянке. Он до сих пор помнит то своё состояние — ну прямо мистика какая-то!
В тот раз товарищи его не смогли уговорить. Более того, они сами один раз по одному отказались идти. Описываемый эпизод помог этой маленькой группе избежать, как покажут дальнейшие события, самого худшего.
Прошла эта ночь, ещё один день. Поздно вечером они вышли из лесу. Перевалили большак и, замирая душой от волнения, взяли направление на свою деревню. Уж это — то направление они хорошо знали! К полуночи подошли к восточной окраине, подворью Мосолова Фёдора и затаились в леске, метрах в пятидесяти от дома. Остался последний шаг. Решили: двое идут — двое остаются. Алексей непреклонно решил идти, с ним пошёл Ваня — оба самые молодые. Алексей вынул комсомольский билет, часы, завернул всё в варежку и схоронил свёрток в снег, надломив для приметы веточку ели. Пошли.
Продолжение следует…

По материалам одноименного сочинения Д. Сидоренко